Sinkabout Наводим на мысли

Не все старинные здания нужно сохранять только потому, что они старинные

Снос особняка купца Булошникова в Москве, газгольдеры в Петербурге, деревянные усадьбы на Васильевском острове. Поговорили с доцентом кафедры строительных конструкций ГАСУ и членом Союза архитекторов Ольгой Ушаковой о судьбе исторических зданий, об их равноценности, а также выяснили, что за современная архитектура готовится им на замену.

— Давно читаю издания, пишущие о судьбе города, например, «Канонер». И они иногда публикуют подборки, где обсуждаются снесённые здания и постройки. Мне хотелось бы поговорить о причинах этой ликвидации. Я понимаю, что здесь есть, например, меркантильный интерес, но, возможно, есть также что-то не столь очевидное, но важное.

— Безусловно, не только меркантильный интерес, хотя да, ценность земли в мегаполисе определяет судьбу многих зданий. Но у нас есть охранная зона, охраняемые памятники, и есть объективная необходимость городу расти. У нас не город-музей. Мы не Венеция. Наше архитектурное наследие, в том числе, тоже не всё равнозначно.

Город переживал несколько периодов и сноса, и масштабных реконструкций. Он не разрушался никогда, как Дрезден. Не горел. Изначально строился как каменный. То есть в этом смысле судьба его намного благополучнее, чем судьба многих городов, например, Петропавловскую крепость никогда не брал неприятель — это известный факт.

Ольга Ушакова, фото — личный архив

Изменения — это нормально, потому что даже особняки переделывали под доходные дома, которыми мы сейчас все восхищаемся, и были ревнители старой культуры, которые рыдали по уходящей Москве, по уходящему Петербургу.

Почитайте Лукомского, который считал, что модерн — это дегенеративный стиль. Его называли «декадансом». Мол, настоящий Петербург — это классический, Петербург классицизма и Росси, а всё, что после, — это чудовищно и не имеет права на существование. История расставит всё на свои места.

— А какая, на ваш взгляд, сегодняшняя архитектура?

— Современная архитектура — у неё вообще интересный такой семантический ряд. Она стеклянная и как бы говорит: «Меня нет». Она часто такая разборная — говорит: «Я исчезну через некоторое время». Сейчас идёт волна BIM-проектирования, и мы, архитекторы, закладываем в проект всю жизнь здания: от идеи, от эскиза, через проектирование реальное, через строительство, через сеть реконструкций, которые любое здание проходит. Вот что было сейчас на месте того здания, где мы сейчас находимся? Квартира была, а ещё раньше — что-то другое. То есть нормально, что меняется функция здания и здание подвергается некой реконструкции. Даже Зимний Дворец. Святая святых, сердце Петербурга. Он же не строился как музей.

Эрмитаж, фото: pixabay

— Какие есть другие пути решения проблемы, кроме сноса зданий?

— Удачный проект реконструкции газгольдера, где сейчас планетарий, но это вообще не здание, а сооружение, которое стало зданием, но оно стояло почти сто лет без использования. Это плохо. То, что сейчас будет реконструироваться, безусловно, серый пояс Петербурга. Там будет меняться функция. И да, что-то будет сноситься.

Город живёт. Меняется взгляд на многие вещи. Потом, когда здание теряет среду (с деревянными зданиями это часто происходит), оно становится просто бельмом на глазу. Наверное, могут быть другие способы его использования. Не только полная реконструкция на том же месте.

Фото: pixabay

— Я думаю, в России настолько обширная территория, что такое количество культурных памятников можно не оставлять. Можно оставить какой-то образец. Но гнаться за количеством в ущерб качеству — неправильно, на мой взгляд.

— Согласна. Доходные дома опять же. Это были огромные дома, был другой образ жизни. Профессор Преображенский не мог оперировать в столовой и обедать в ванной. У нас нет таких семей и такого образа жизни.

Город растёт, и не каждое историческое здание требует сохранения только потому, что оно историческое.

При этом я ратую за сохранение деревянного наследия, дач Курортного района, недавно выступала за сохранение особняка Бремме, сотрудничаю с ТомСоерФест. Дело в том, что в градозащитное движение не всегда идут люди знающие: там много профанов и тех, кто желает сделать себе какое-то политическое лицо на такой истерии. Это всё сложно. У нас есть реставраторы — они святее Папы Римского.

Я мало участвую в политических действиях против установления, допустим, здания Лахта-центра на Охте. Но убеждена, что всё-таки не стоило там строить. У меня есть археологический бэкграунд. 20 лет ездила в Херсонес как археолог. Поэтому для меня археологические памятники города тоже бесценны. И, конечно, мы не Рим, и не Москва, и не Киев, но, тем не менее, у нас есть кое-что под землёй. Не надо думать, что с момента Петра здесь всё началось. Там всё гораздо глубже.

Лахта-центр, фото: Газпром нефть

Но здание всё-таки построили — и хотя да, далеко, да, существует воздушная перспектива, иногда оно сливается с небом, но далеко не всегда. С другой стороны телебашня стоит на Петроградке. Сияет, как новогодняя ёлка, и никто против неё не возражает. Это тоже вещи политически ангажированные, к сожалению. Не всё однозначно — типа «давайте всё законсервируем и сносить ничего не будем». Будем.

Сейчас идёт реконструкция жилых районов, которые построены в первую индустриальную волну — то, что мы называем «хрущёвки». Это же есть во всём мире. И очень разное к этому отношение.

— Как в остальном мире избавляются от хрущёвок?

— Есть ситуация, когда избавляются. В этом смысле немцы очень аккуратно подошли. То есть они разрушенный Берлин не принялись застраивать, а оставили лакуны — большие зоны, которые, может быть, когда-нибудь будут застроены, поэтому Берлин очень разнохарактерный. В той же Германии, где много таких объектов, есть проекты, нацеленные на понижение этажности. Из девятиэтажек — в пятиэтажки. Мы можем это сделать в реальной ситуации? Нет? А почему немцы могут? Потому что из восточного Берлина, когда объединились две Германии, немцы хлынули в Западный Берлин, и эти здания были полузаполнены, и потом там нет такой замечательной вещи, как приватизация. Эти здания принадлежат управляющим компаниям, которые заинтересованы в реконструкции, в том, чтобы быть выгодными для арендаторов. И они проводят санацию зданий, утепление, замену инженерного оборудования, понижают за счёт санации квартплату. Я была на этих улицах. Прекрасно. Пониженная антропогенная нагрузка, меньше народу, есть место для машин, больше зелени.

Хрущёвки в СССР, фото: Pikabu

В Швеции тоже есть такое направление реконструкции: они пошли по пути расширения корпуса. То есть они оставили те же самые низкие потолки, но зато они сделали квартиры больше. За счёт расширения корпуса внутри здания появились тёмные помещения: дополнительные санузлы, дополнительные кладовые, помещения для хранения верхней зимней одежды в летнее время. То есть то, что вполне можно было сделать.

— А у нас что?

— О нашей реконструкции говорят последние сорок лет точно, и диссертации защищаются о реконструкции этих вот хрущёвок. У нас в основном реконструкция идёт на повышение этажности со всеми вытекающими минусами: больше народу живёт в районе, а инфраструктура больше не становится. Школы те же. Зелени столько же. Мест парковочных больше не стало.

Архитектура — она очень конкретна. Каждое здание конкретно. Может, это здание ничего из себя не представляет, но в нём пообедал Пётр I — и оно становится памятником. Или в советские годы заседала какая-нибудь ячейка. Это же сложно. Есть культурные смыслы.

— Вообще насколько помогают выступления конкретных людей за сохранение? Много случаев, когда что-то отбили?

— Лахта.

— Её перенесли, но всё же поставили. Тогда не только градозащитники этим заинтересовались. Как и Исаакием. Это стало модной и обсуждаемой темой. А обычно остаётся вполне локально, на мой взгляд.

Панельное гетто Петербурга (Кудрово), фото: Илья Варламов

— Тут есть такой большой разрыв между профессионалом и профаном. Архитекторы, нужно им сказать в упрёк, не очень любят коммуницировать с обществом. «Мы небожители, мы сами знаем». Архитекторы любят сравнивать себя с врачами и говорить: «Не надо нас учить, как вас лечить». Тут вопрос как раз об объяснении, почему тут принято то или иное решение, какие плюсы может получить микрорайон. И даже такое понятие, как «уплотнительная застройка»: теоретически жители микрорайона могут потребовать какого-то улучшения для себя, условно велосипедные дорожки, детские площадки, строительство в этом здании общественных пространств — той же торговли или фитнеса. Тут важно, чтобы была коммуникация. Страшно, когда только бизнес, только деньги. Это не полезно никому. Это не полезно городу. И на самом деле это очень недальновидно, когда строятся эти спальные районы. Они и в советское время были притчей во языцех, потому что инфраструктура всегда немного отставала. На самом деле это такое пособие, как проектировать гетто.

Автор: Гора Орлов

1064
Написать свой комментарий...